Архив за месяц: Январь 2016

Наследие Гулага: отечественная пенитенциарная система не перевоспитывает, а уничтожает человека

Гость студии Информбюро — Евгений Жовтис

Осуждение экс-премьера РК и ряда других высокопоставленных чиновников страны, ещё вчера, казалось, принадлежавших к разряду «неприкасаемых», в очередной раз подтвердило старую народную мудрость: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Жизнь распорядилась так, что людей, привыкших к власти, уполномоченных решать вопросы государственного масштаба, за коррупционные преступления лишили свободы и отправили за решетку.

При этом общество надеется, что из тюрьмы выйдут совершенно другие, «исправленные» люди, даже если на процесс их перевоспитания уйдет не один десяток лет. Формально вся система – тюрьмы, колонии-поселения, колонии строгого режима, их штаты сотрудников, питание, образование, материальная база – функционирует ради одной этой благой цели. Исправить и направить на путь истинный осуждённых – для этого государство содержит пенитенциарную систему, затрачивая миллиарды тенге.

Нынче в заключении отбывают срок около пятидесяти тысяч человек. Чему учит тюрьма, исправляется ли личность человека, пребывающего за решеткой? Каково это – жить в условиях несвободы? И сколько времени надо человеку, чтобы исправиться?

У нас в гостях Евгений Жовтис, известный в стране правозащитник, однажды сам волею судьбы оказавшийся за решёткой и проведший в условиях несвободы два с половиной года. Итак, сегодня в программе «Интервью вживую» тема: «Тюремная система: взгляд изнутри».

Визитка гостя


Евгений Александрович Жовтис

В 1977 году окончил Казахский политехнический институт им. Ленина по специальности «горный инженер-экономист».

14 лет работал в системе Академии наук Казахстана,

кандидат технических наук, автор более 20 изобретений.

В 1999 году окончил с красным дипломом Высшую школу права «Адилет».

В начале 1990-х работал в Конфедерации независимых профсоюзов Казахстана.

В 1990 году был одним из организаторов Социал-демократической партии РК.

В 1993 году создал и возглавил «Казахстанское международное бюро по правам человека и соблюдению законности» (первоначально – «Казахстанско-американское бюро по правам человека и соблюдению законности»).

Евгений Жовтис – автор ряда аналитических обзоров, докладов, отчётов о ситуации с правами человека в Казахстане и Центральной Азии.

Член многих экспертных советов. Был автором предложений к Национальному плану действий по правам человека в Республике Казахстан на период с 2009 по 2013 годы.

Член панели экспертов ОБСЕ по свободе мирных собраний.

В 2002 году был признан лучшим юристом Казахстана на конкурсе «Человек года».

Евгений Жовтис – лауреат многих международных премий в области защиты прав и свобод человека и продвижения демократии в гражданском сообществе.

В сентябре 2009 года Евгений Жовтис был осуждён на 4 года лишения свободы за ДТП, повлёкшее по неосторожности смерть человека.

Освобожден 17 февраля 2012 по амнистии.

Соавтор книги «Записки колониста».


Не питайте иллюзий

- Евгений Александрович, вы провели в условиях несвободы примерно два с половиной года, если я не ошибаюсь. Какие это были годы для вас?

- Это были очень непростые годы, хотя в них были как отрицательные, так и положительные моменты. В первую очередь, угнетал тот факт, конечно, что как тогда, так и сейчас, я был не согласен с приговором. И как считал, так и считаю его совершенно незаконным и необоснованным, то есть, с юридической точки зрения, моя виновность никаким образом не была доказана, да и доказана быть не могла. Кроме того, в качестве негативной составляющей, я изнутри посмотрел на ту тюремную систему, про которую я прежде столько писал, столько говорил, столько выступал… то есть, когда вы смотрите на неё изнутри, то это выглядит ещё значительно страшнее, потому что вы понимаете не случайность, а системность этой проблемы.

- Что это не просто какие-то плохие или хорошие тюремщики, это не просто плохие или хорошие условия, это не просто плохие или хорошие здания там и помещения этих заведений. Это целая система, пришедшая из советского ГУЛАГа и продолжающая существовать практически в неизменном виде, с прямо или косвенно реализуемой целью – унижение человеческого достоинства и разрушение человека. То есть она никого исправить не может, я сразу могу сказать, не питайте никаких иллюзий, что эта система кого-то исправляет и возвращает в общество нормальных людей. Ничего подобного.

- Для того чтобы лучше понять тот тезис, который вы только что озвучили, я хочу задать несколько вопросов, которые прольют дополнительный свет или чуть подробнее покажут эту проблему. Вот, к примеру, о занятости в колониях. Насколько там развита какая-то производственная быть база или система обучения? Вот, например, что вы делали там ежедневно? С утра до вечера, в течение, так сказать, рабочего дня и на досуге?

- Прежде всего, нужно сказать, что я ведь находился не в колонии общего режима, то есть не в абсолютно закрытой колонии. Я находился в колонии-поселении.

Принципиальная разница в том, что в такой колонии нет по сути охраны. Колония-поселение – это место, в котором действует надзор, то есть практически все, кто там содержатся, работают за пределами колонии.

Они не находятся в колонии, они весь день находятся вне колонии, если у них есть работа. В частности, эта конкретная колония находилась в городе Усть-Каменогорск, и практически все работали на предприятиях или в фирмах этого города.

Они выходили в 8 утра, отмечались на проходной и до 6 вечера находились на работе. Чаще всего занимались малоквалифицированными работами: например, ремонт машин и т.д. Так что большая часть колонистов была как бы трудоустроена. И в этом администрация реально помогала, это очень сильно отличает эту колонию от колоний закрытого типа.

В колониях обычного, строгого или особо строгого режима эта ситуация значительно сложнее. Там работает значительно меньшее число колонистов, обычно не больше 20-30%. Остальные – ну так, обречены слоняться из угла в угол… Я относился в этом смысле к таковым, хотя и отбывал срок в колонии-поселении. Потому что мне работа за пределами колонии была запрещена.

- Что, там есть такие категории, которым разрешена работа за пределами и которым запрещена?

- Нет, таких категорий нет, разрешено было всем, кроме меня.

- То есть все уходили на работу, а вы один оставались? Это в связи с чем?

- Политика. Не буду ничего другого говорить, чистая политика. Я пытался обжаловать эти решения, я судился. И в ходе судебного разбирательства этот вопрос был мною задан юристу колонии.

Я судился за то, что мне не давали возможности работать, как всем другим за пределами колонии, потому что меня вообще не выпускали за периметр без сопровождения. Я мог выходить из колонии вообще только в сопровождении сотрудника колонии. В отличие от всех других, кто выходил, например, в магазин один. Я обжаловал это дискриминационное решение, и был замечательный момент в ходе этого судебного разбирательства, когда судья спросил юриста колонии: почему, дескать, этого гражданина (то есть меня) не выпускают без сопровождения. «Потому что он Жовтис», – сказала юрист колонии.

- То есть Жовтис – это ваша фамилия, и в то же время Жовтис – это…

- Здесь имеется в виду моя фамилия и мой статус негласный в этой колонии. Это был негласный статус человека, который находится в местах лишения свободы не только по причине уголовного преследования, а по более глубоким причинам. И именно поэтому в моей колонии начальник этого заведения по любому вопросу, связанному с тем, чтобы мне выехать в больницу или прикупить что-то в магазине, даже с сопровождением, должен был звонить в Астану. Каждый день он брал мобильный телефон и звонил непосредственно своему руководству в городе Астана. Вот в этом я отличался от всех остальных. А если ещё и учесть, что эта колония была открыта, когда меня осудили, и закрыта после того, как меня выпустили, это ещё прибавляет пикантности к этой ситуации.

«Неосторожники»

- В одном из интервью вы сказали, что такой колонии, до того как вас осудили, в принципе, не существовало, и как только вы получили амнистию, это заведение тут же ликвидировали. Вы про это говорите?

- Дело в том, что там вообще была колония-поселение в сорока километрах от города Усть-Каменогорск. Но только для тех, кто совершил умышленные преступления и потом был переведён за хорошее поведение из колонии общего или строгого режима в колонию-поселение.

Другие виды колоний-поселений – это пенитенциарные заведения для тех, кто совершил какое-то преступление по неосторожности. В них сидят только они, так сказать, «неумышленники», и среди них не может быть «умышленников». Такая специальная колония была только в Астане. А эта была открыта на базе бывшего лечебно-трудового профилактория, как раз через месяц после моего осуждения. Ещё в то время, когда я ждал апелляционного рассмотрения по моему делу. И мало того, там вообще тогда не было людей, как вы понимаете. Поэтому для того, чтобы там осуждённые всё же были, 150 человек из колонии в Астане этапом перегнали на восток, чтобы мне не было скучно одному, и, соответственно, когда по амнистии меня отпустили, в феврале 2012 года их всех благополучно собрали и в мае отправили обратно в Астану.

- Сколько внимания одному человеку! Прогулки – по звонкам в Астану, спешное создание колонии, такое внимание к вам – как вы его расценили? Испытывали ли власти какой-то страх, опасения в связи с вашим осуждением?

- Я бы не сказал, что это какие-то особые опасения: чего меня опасаться — я ж не Чикатило. Я думаю, что такое чрезмерное внимание связано с реакцией общественности на моё осуждение. Слишком большой шум, в какой-то степени, внутри страны.

И я ведь не просто только водитель, который оказался в этой трагической ситуации, я ещё и общественный деятель, достаточно известный.

Я был лауреатом целого ряда международных премий, и, конечно, эта ситуация, когда принималось решение всё-таки о таком вот жёстком приговоре – лишению свободы, понятно было, что к этому будет привлечено внимание. С этим было связано и то, что я оказался в колонии на нашем «Дальнем Востоке», нашей «Сибири». Власти пытались снизить уровень внимания к ситуации. То есть чем дальше загнать, тем спокойнее для них.

А с другой стороны, внимание было привлечено потому, что существовали запросы международных организаций. У меня там было несколько десятков посещений зарубежных делегаций за время моей отсидки. И всё это очень нервировало небольшую колонию в Усть-Каменогорске со всеми вытекающими последствиями. Поэтому так усердно контролировалось это всё соответствующим центром нашей Родины.

 

 

- Так как вы были безработным в колонии, у вас было много свободного времени, правильно?

- Не совсем так. Поскольку я, с одной стороны, не мог выходить и работать за пределами колонии, а с другой, меня не должны были по закону оставлять без работы, то мне попытались предложить некую деятельность.

Сначала мне предложили стать инженером по технике безопасности цеха по производству пластиковых окон. Вот для того, чтобы как-то эту ситуацию разруливать, там попытались организовать два цеха уже на территории самой этой маленькой колонии. Один был цех по производству пластиковых окон, а потом организовали швейный цех для тех, кого можно трудоустроить на территории, а это было несколько человек.

И поэтому мне сначала предложили должность инженера по технике безопасности. Я отказался, заявив, что так как я не специалист в этом деле, то не хочу брать на себя ответственность за людей, которые тут будут работать. За что и получил первое взыскание. Я был объявлен «злостным нарушителем» режима, поскольку отказался от работы, по мнению властей.

- Когда в колонии предлагают работу, соотносится с нею как-то профессия человека, который сидит?

- Этой связи нет. И, более того, существует очень серьёзная проблема, которую я поднимал и буду продолжать поднимать. Дело в том, что человек не может отказаться от того, что ему предлагает администрация. По существу, договоры трудовые, которые заключают отбывающие срок, заключаются по принуждению, чего быть не должно по определению. Вот тебе предложили работу, например, уборщиком. Ты должен работать уборщиком, ты не можешь от этого отказаться, потому что это называется – «отказ от работы», за которым следует наказание. Взыскание. Либо тебя объявляют «злостным нарушителем».

Я первый раз отказался. Потом мне предложили стать дневальным по бараку, то есть, видимо, меня перестали уважать. Предложили стоять на тумбочке и объявлять: кто пришёл, кто ушёл. За деньги – 20 000 тенге в месяц.

И меня предупредили, что если я откажусь во второй раз, то мне будет угрожать перевод в колонию общего режима, поскольку я стану тогда уже совсем «злостным нарушителем». Я, естественно, опять отказался, сказав: ничего, и там, в закрытой колонии, тоже люди живут. И тогда мне предложили, уже в начале 2010 года, работу кладовщиком в швейном цехе.

И тут я не отказался, что вышло очень удачно. Потому что после того, как я был назначен кладовщиком швейного цеха, швейный цех благополучно закрылся. Склада там просто не было, и до конца своего срока я числился кладовщиком швейного цеха, получая заработную плату, но при этом вообще не работая. То есть государство на меня тратило 20 000 в месяц, чтобы я не выходил за пределы колонии.

- Вы знаете, я думаю, вам могли бы очень многие позавидовать – тем условиям, в которых вы находились в заключении, какую зарплату вам давали за то, что вы ничего не делали…

- В связи с этим был один забавный момент. В конце 2011 года приехала в нашу колонию бухгалтер из Астаны с проверкой. Все рабочие места в местах лишения свободы курирует такое республиканское госпредприятие «Енбек», оно занимается трудоустройством заключенных. Бухгалтер с проверкой, из Астаны, пришла и ко мне. А я человек очень ответственный. Поэтому с самого первого дня, как меня устроили на работу (я всё-таки по первой специальности горный инженер-экономист, с учётом более-менее знаком, я его сдавал в институте), завёл большую амбарную книгу, разлиновал для учёта товарно-материальных ценностей и вписывал туда только месяц и год периодически.

Но поскольку я нигде не работал и никаких товарно-материальных ценностей не получал, то у меня в разлинованной мной книге никаких записей не было, кроме календарных: к примеру, год там 2010, месяц апрель, месяц май, такое-то число. И всё… Я проверяющей открыл эту самую книгу.

Она в ужасе спросила: «Что это такое?!» Я сказал: ну я же кладовщик.

«Так склада же нет», – сказала она. «Но я-то формально работаю», – говорю я. «Так что, вам и зарплату платят?» Я говорю: «Да, конечно».

«Какой кошмар! Что творится! Значит, всех тут надо – к уголовной ответственности!»

Я говорю: «Без проблем, идите к начальнику колонии и с ним разбирайтесь».

Она сходила к начальнику, вернулась, говорит: «Продолжайте вашу работу, всё нормально!» И ушла. А я продолжал сидеть на «рабочем» месте и честно, как мог, отрабатывать свои 20 тысяч…

 

 

- 20 тысяч предлагали за работу дневального и столько же – за кладовщика, это какая-то основная ставка?

- Основная ставка в колониях обычно – минимальная заработная плата. На тот момент, когда я находился в колонии, она была 15 тысяч, но поскольку я всё-таки не простой заключённый, у меня была надбавка за важность, поэтому у меня было 20 тысяч. Таких «важняков», кстати, было двое, чтобы вам было известно. Кладовщиком швейного цеха числился ваш покорный слуга, кладовщиком цеха по производству пластиковых окон, считался журналист Тохнияз Кучуков. Его тоже не пускали за ворота, и с ним мы потом написали «Записки колониста».

Работа у нас была приятная. У господина Кучукова тоже не было склада, хотя цех был, поэтому он тоже со мной целый день рядом сидел. Там как бы небольшая комнатка была, в которой мы сидели. В конце 2011 года, по причине того, что уже давно не было швейного цеха, меня перевели вторым кладовщиком в цех по производству пластиковых окон. Вообще это всё достаточно забавно, если бы не было так грустно из-за самого факта пребывания там.

- Если вы ничего не делали целый день, то ваш интерес к юриспруденции там всё же никак не спадал. И вы решили помогать заключенным путём предоставления им юридических консультаций. Сейчас могли бы вы охарактеризовать этих людей, контингент заключённых – они кто? Это злобные люди, это случайно попавшие в какие-то ситуации, в которых они не смогли доказать, что они не виновны?.. Больше там виновных или невиновных, как вы считаете?

- Очень хороший вопрос, но я начну, наверное, с того, что всё-таки к середине 2010 года администрация колонии, по согласованию с Астаной, решила предоставить мне некую относительную свободу действий, с юридической точки зрения. Поэтому в кабинете юриста колонии был поставлен дополнительный стол и компьютер без доступа к интернету. И мне дали возможность работать там, в том числе и с какими-то юридическими вопросами. Поэтому я получил возможность готовить и какие-то обзоры законов, я помогал, кстати, в этом смысле администрации колонии. В каких-то правовых вопросах давал консультации и заключённым колонии. И хочу без ложной скромности похвалиться, что по 25 делам, которыми занимался, я ухитрился выиграть судебные процессы, образно говоря, изнутри колонии. То есть, будучи в состоянии несвободы, я помог кому-то добиться досрочного освобождения, кое-кому – снижения прежних сроков, кому-то – решить проблему уменьшения суммы возмещения ущерба, судебных издержек и т.д. Какие-то успешные дела были за счёт написания жалоб или соответствующих ходатайств… В том числе, нескольких граждан благодаря моим усилиям даже освободили, пока я был там. А три дела дошли до Верховного суда, и по одному из них человека освободили.

- То есть, иными словами, вы выслушивали всех тех людей…

- Я работал юристом-консультантом, то есть я работал… ну, не как адвокат – у меня есть лицензия, но я не член коллегии – я работал как защитник.

- Кого первого освободили по вашей жалобе или письму? Кто это был и что это за ситуация?

- Прежде всего нужно чётко представлять, кто был в этой колонии. Это колония-поселение для «неосторожников». Это всё люди, которые совершили преступление по неосторожности. В основном, это те, кто, как и я, попал в ситуацию с ДТП, повлёкшую либо тяжкий вред здоровью, либо гибель людей. Это были водители автобусов, дальнобойщики… Просто те, кто занимался перевозкой пассажиров или грузов, или автолюбители. И небольшая группа была тех, кто совершил убийство по неосторожности: есть такая статья в УК. Когда не было умысла на убийство, но вот так сложилось. Значит, по ДТП я могу сказать так, что где-то не менее 20-25% осуждённых, с кем меня свела неволя, с моей точки зрения, люди невиновные.

- Как же они оказались там?

- А вы понимаете, ведь дело в чём – это вопрос того, каким образом ДТП или ситуация, которая там сложилась, интерпретированы следствием. То есть как была составлена первоначальная схема ДТП, кто был назван виновным, а кто был в действительности виновен. Я приведу пример.

- Давайте про того, кого освободили…

- Освободили женщину – условно-досрочное освобождение было… Она оказалась первой среди тех, кто, с моей точки зрения, невиновен вообще. Мне не удалось, к сожалению, доказать, что она невиновна. Её освободили условно-досрочно, а не оправдали и не отменили приговор. А было так. Эта женщина была в городе Талдыкорган завхозом невродиспансера, который сгорел. Сгорел он в результате того, что ночью кто-то курил из пациентов и бросил окурок, в результате начался пожар. А сам диспансер – такое заведение, что там везде решётки на окнах, там двери закрыты, там запирается всё. И вот не смогли быстро найти ключи. Сначала те, кто там были дежурные, потом они сами задохнулись. И в общем, там погибло 47 человек, включая пациентов и персонал. Вот эту женщину, завхоза, обвинили в халатности и в преступлении по неосторожности, повлекшем смерть людей. В тот момент, когда это всё происходило, она была в отпуске в России, её вообще в Казахстане не было. Но её осудили и дали три года. Осудили её и главврача, то есть было два человека найдено виновных. Её осудили, мотивируя тем, что она что-то, какие-то свои служебные обязанности не выполнила. А дело в том, что она работает, даже если бы она была в стране, то обычно работает с 8 до 5. Она отвечать за то, что кто-то что-то сделал не так до или после этого времени, не может по определению. Она как завхоз отвечает за то, есть ли там мешок с песком, огнетушитель… Всё это там было. То есть она, с моей точки зрения, и до сих пор меня никто не переубедит, – абсолютно невиновный человек. Она ещё и диабетик, она жутко там, в колонии, болела, всё время плакала эта женщина, но она оказалась там и провела в колонии почти два года.

Не имея возможности доказать её невиновность, я боролся за её УДО (условно-досрочное освобождение. – Ред.). Потому что, по закону, после отбытия трети срока она имеет право быть условно-досрочно освобождена. Если администрация не против, то её отпускают. Администрация её поддерживала, а суд… ну, я пытаюсь найти нормальные слова, чтобы комментировать это решение суда, и не нахожу их. То есть парламентарных слов нет. Суд написал, что она «не встала на путь исправления». Я цитирую постановление суда: «Не встала на путь исправления». Исправления чего? Какого? А что такого она не сделала, что исправлять надо? У неё там одни поощрения были в этом поселении. Она больная женщина, все жалели её. Было понятно, что пребывание её в колонии не имеет никакого смысла. И я написал сначала апелляционную жалобу в областной суд. Причём мы его проиграли. В областном суде оставили решение в силе. И тогда я написал в Верховный суд, и, надо отдать должное, этот орган отменил эти решения и освободил её.

- Очень впечатляющая история. Как раз вопрос к этому: есть же у нас альтернативные виды наказания, и раз уж это всё по неосторожности, насколько применимы в таких случаях альтернативные виды наказания? Это штрафы, исправительные работы, даже домашнее заключение у нас есть? …

- У нас есть ограничение свободы, заключения домашнего нет, домашний арест – это мера пресечения, а не мера наказания.

- И почему альтернативные виды наказания, как вы считаете, столь непопулярны среди наших судей? Почему бы им этих людей, совершивших преступление по неосторожности, не отправлять за решётку, а смягчить бы им наказание?

- Здесь несколько факторов действует. Первое, это всё-таки обвинительный уклон нашего правосудия. Наше правосудие работает в режиме обвинительного уклона. У нас по существу происходит «инквизиционный процесс», где судья играет роль обвинителя, а по идее он же должен быть абсолютно нейтрален. Есть сторона обвинения, есть сторона защиты. Но если посмотрите все наши процессы уголовные, вы увидите, как судья сам устанавливает доказательства. Он сам их ищет, задаёт вопросы, то есть он активно ведёт служебное следствие, по существу работая от имени государства. И из поведения судей видно, что практически большинство из них работают как обвинители, а не как сторона, «рассуживающая» аргументы сторон обвинения и защиты. Но я вам скажу, что здесь большую роль играет другой и совершенно неожиданный, казалось бы, фактор.

Как ни парадоксально – это усердная борьба с коррупцией. Если, например, судья «впаяет» кому-то 10 лет – всё нормально, ну, перестарался малость… А если он назначит альтернативную меру, а ещё, не дай бог, оправдает, ну, скажут: явно «взял» …

- Но это же недоказуемо?

- Доказуемо – недоказуемо… А судье зачем рисковать, зачем ставить свою карьеру под сомнение? Поэтому судьи стараются перестраховаться, поэтому у нас и количество оправдательных приговоров меньше 1%. Западная статистика дает от 25 до 40%, а у нас 0,9%…

- Население нашей страны – 17 млн 651 тысяча 852 человека, средняя плотность – чуть больше 6,47 чел/км2. А население тюрем Казахстана составляет 43 000 человек. На конец 2014 года на 100 000 граждан приходилось 275 заключенных. Казахстан занял 31-е место в мире по числу обитателей тюрем….

- Эти цифры говорят о высоком уровне лиц, которые по приговору суда наказаны лишением свободы. Высокий уровень помещения людей за решётку – это абсолютно не значит, что у нас больше тяжких преступлений, чем в странах, с которыми мы сравниваем. Но я бы хотел одну ложечку мёда добавить. Давайте сравним это с концом 90-х. У нас было тогда до 90 000 тюремное население, при этом у нас оно резко сократилось, больше чем в два раза, лет за 15. То есть в этом смысле мы всё-таки движемся, как мне кажется, в правильном направлении, надо только дальше двигаться

А вот по предыдущему вопросу, об альтернативных мерах. Я думаю, что здесь даже не столько к судам надо обращаться, хотя и к ним, конечно, тоже. Но я бы хотел обратиться к обществу. У нас общество достаточно в этом смысле близоруко и в чём-то жестоко. Да, конечно, человек должен отвечать за то, что он нарушил закон. Но общество должно чётко представлять себе, что оно хочет получить в результате. И главная задача общества – обеспечение безопасности.

- Есть цитата, это слова заместителя генерального прокурора: «У каждого десятого заключённого сегодня нет никакого образования. Трое из десяти – не имеют специальности. Те, у кого есть специальность, не могут трудоустроиться, так как профподготовка не учитывает реалии рынка. Сейчас в колониях 41% – это те, кто два или более раза лишались свободы. По сути пенитенциарная система работает по принципу «вращающейся двери», то есть как, помните, в фильме: «Украл-выпил-в тюрьму»… 41% заключённых в Казахстане отбывают срок повторно, и в чём причина из причин такого большого количества рецидивистов? Но ведь когда человека лишают свободы, имеется ввиду, что там, за решёткой он осознает свою вину и встанет на путь исправления, так?

- Ничего подобного. Во-первых, нужно себе чётко представлять, что пенитенциарная система после небольшого движения в начале 2000-х в этом направлении, когда она была переведена под эгиду Министерства юстиции, то бишь в гражданское ведомство, вновь возвращена в систему МВД и снова находится в этой военизированной, милитаризованной организации. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Потому что те, кто сначала ловит, а потом охраняет, маловероятно, что будут так уж стремиться реабилитировать тех, кого изловили. Давно известно, что категорически противопоказано колонии содержать в военном ведомстве. Это вся мировая история говорит… Большинство стран мира передали тюрьмы либо министерству юстиции, либо просто вывели отовсюду, и существуют специальные главные управления тюрем. Второй момент, тюрьмами должны управлять и главную роль в тюрьмах должны играть те, кто реабилитирует, воспитывает, если хотите, даже социальные работники, психологи, а не режимники-оперативники, охранники и так далее.

У нас, к сожалению, сейчас по накатанной, абсолютно согласен здесь с господином прокурором, крутится это колесо. Но его когда-то надо останавливать, этот порочный круг когда-то надо разрывать.

И в этом отношении общество должно чётко себе представлять, что чем меньше используется эта мера наказания – лишение свободы – тем лучше. Если уж без неё нельзя обойтись совсем. Конечно, когда лицо представляет действительно угрозу обществу, оно должно быть изолировано. Во всех остальных случаях максимально нужно применять альтернативные меры наказания. Я вам приведу хороший пример в этом отношении. На конец 90-х – начало двухтысячных у нас более 1000 человек, даже около полутора тысяч человек, что находились в местах лишения свободы, – это несовершеннолетние осуждённые. На тот же момент, у меня есть эта статистика, в Великобритании сидело всего пятеро подростков. Сейчас, слава богу, у нас осталась всего одна колония для малолеток, и в ней содержится, по-моему, около 70 человек. Дорога в правильном направлении.

Нужно продолжать идти дальше, от этого не увеличивается количество преступлений, но это делает систему более разумной и нацеленной больше на то, чего мы хотели бы от неё добиться – создания системы общественной безопасности в стране.

- Самые многочисленные – это всё-таки обитатели колоний строгого режима. По-прежнему основным видом наказания у нас остаётся лишение свободы, при этом средний срок тюремного заключения составляет примерно 8,5 лет. Правда ли, что даже 5 лет тюремного опыта достаточно для того, чтобы человек утратил навыки жизни в обществе?

– Я предлагал в свое время в качестве такого факультативного занятия для всех прокуроров, следователей и так далее – трёхмесячную отсидку в СИЗО. Я думаю, несвобода мозги сильно промывает. Пяти лет не надо, достаточно просто посмотреть, что это такое месяц-другой. Естественно, никто не согласился, и в курс обучения не ввели, даже в академии МВД. А если говорить серьёзно, через пять лет, согласно тем же самым исследованиям, даже психология меняется у человека радикально.

- Как он может встать на путь исправления через пять лет, если психология меняется? В какую сторону меняется?

- Мне трудно судить, потому что я пять лет не отбыл, но мне двух с половиной лет хватило. Во-первых, человек озлобляется сразу же, вот как только вы туда попадаете вам достаточно нескольких дней, для того чтобы начинать озлобляться. Особенно если, с точки зрения человека, вот как с этой женщиной, он вообще невиновен или когда он виновен, но не в такой степени. Человек очень чётко чувствует несправедливость, преступник должен сидеть в тюрьме, как говорится, но это должно быть адекватно и соразмерно тому, что он сделал, и он должен понимать, что это справедливо. Если же судебная и следственная система эту справедливость не обеспечиваю, значит, человек ощущает эту несправедливость, она его ещё больше озлобляет. Ну а дальше идут наши дорогие тюремщики.

Я могу вам сказать, что где-то через полгода, минимум к пяти-семи месяцам пребывания в той колонии, где я содержался, у меня было только одно желание: выйти на свободу и дать по башке. Вот этому тюремщику дать по голове. Понимаете, я там зависим, но когда я буду независим, то мне даже всё равно, что будет. Я хочу просто конкретно дать по голове. А ведь колония-поселение – это не самое худшее заведение в нашей пенитенциарной системе…

- Почему хочется дать по голове, чего такого они делают, что вызывает такую злобу спустя полгода или месяца три?

- А потому что большая часть этих оперативников, «решётников» штата – это люди обычно с не очень высоким уровнем образования, часто вообще необразованные, которых постоянно в хвост и в гриву шерстит начальство, а им… на ком отрываться?

- И как они отрываются, что делают?

- Например, в колонии-поселении, где я находился, в основном были люди взрослые. Молодёжи меньше, чем людей зрелых или старшего возраста. У нас был там большой плац, состоящий из бетонных плит, вот начальник колонии сажает всех на корточки и заставляет руками выпалывать маленькие травиночки, которые между этих плит проросли. Ему не нравится, что они там растут, и вот колония – а там несколько десятков человек – на карачках, люди в возрасте 50-60 и даже 70 лет, дёргают эти вот травиночки. Как вы думаете, какое у них будет отношение – вот к этому человеку, ну и дальше, ко всем остальным, к обществу?

- При этом он что, имеет право так делать? На мой взгляд, это просто издевательство, инквизицией не назовешь, но издевательство…

- Он так издевается, конечно.

- Ему это позволено?

- Понимаете, в чём дело. В принципе, ему это не позволено, если оперировать нормальными категориями, но в законе же про это ничего не сказано, он по-своему как бы наводит порядок, он благоустраивает территорию. Вот так он хочет благоустроить территорию. И никто ничего не скажет. Я отказался это делать сразу, независимо от каких-либо наказаний, и ещё отказались несколько криминальных авторитетов.

Просто по факту, статус такой, что им это не положено. Мы с господином Кучуковым тоже отказались это делать, хоть и не криминальные авторитеты. Но в целом люди хотят не портить отношения. Ведь от начальства колонии зависит, выпустят ли их в город на выходных или ещё докопаются до чего-нибудь.

Или ещё был подобный пример, когда я получил целый ряд взысканий.

Всё это просто совершенный абсурд. В колонии-поселении всего 150 человек. Нет никакой очереди никуда. Так заставляли сидеть в столовой и смотреть на других да ждать, пока они поедят. Многие из нас употребляли свою еду, например, у меня была своя еда, которая хранилась в чайхане.

У нас там была микроволновка. Можно было всё разогреть, я питался своей нормальной едой, которую могу себе позволить, которую приносили в виде передач или которую я себе заказывал.

Но начальство приказало: все, кто не питается в столовой, всё равно должны посещать, я цитирую, «массовые мероприятия по приёму пищи»!

И вот была картина. Колония, вдоль стены десять кресел, и сидят бедолаги, у которых хорошая своя еда стынет где-то, а сами они ждут, пока все поедят в столовой. Все два с половиной года это было. То, из-за чего я больше всего нервничал.

Понимаете, я спокойный человек, я горный инженер, я в шахтах работал, то есть я крепкий парень. Меня не сильно пугают всякие физические нагрузки, а вот это издевательство меня выводило из себя просто невероятно как. И мысли такие: вот я поймаю этого начальника колонии когда-нибудь и, честно говоря, поддам ему просто! Чисто по-человечески – бить, наверное, не буду, но пощёчину врежу. Потому что это просто было издевательство. Все два с половиной года я три раза в день «принимал участие в мероприятии по приёму пищи: сидел у стены в столовой и наблюдал, как остальные едят! И не мог отказаться, потому что любой отказ – это взыскание, со всеми вытекающими последствиями.

- Кстати, о питании в колониях: почему-то же вы отказались от той пищи, которую предоставляют там в столовой? По данным Генпрокуратуры, примерно 630 000 тенге тратится, это тюремная экономика так называемая, и не окупает это и половины расходов на содержание заключённых. Например, год назад на их содержание было затрачено 29 млрд тенге. Расскажите об этом самом питании, что именно вас выводило из себя?

- Во-первых, начнём с того, что абсолютно в нашем обществе знакомо: воруют. Воруют в стране на воле, воруют и в зоновской столовой. Но, понимаете, в чём дело, воруют не заключённые. Заключённые только участвуют в обслуживании, то есть там есть повар, кухонные рабочие и так далее. Ворует начальство, причём ворует в открытую, вывозит мешками на своей машине от столовой, ни от кого не скрываясь. К нам приехал как-то с проверкой спецпрокурор. Я свидетель: приехал, загрузился и уехал. Ничего не проверял, просто в столовой загрузился мешками с картошкой и так далее. И это в порядке вещей. Кормятся все практически: те, кто работает в колонии, в той или иной степени, там либо «подъедаются» или попросту увозят продукты.

- В какой момент вы отказались питаться в этой столовой?

- Я не совсем отказался питаться, потому что с утра там давали вполне неплохое блюдо, относительно, конечно. А вот остальное просто невозможно было есть, поэтому стараешься питаться своим. Даже при том, что кухонные рабочие, повара пытаются что-то сносное из этого делать. Иногда, когда там какая-то проверка, ну что-то получше готовят. Я могу сказать, что за весь этот период времени (я не знаю, сколько там выделяют на питание), за 2,5 года моей отсидки мы практически не видели фруктов и вообще не видели овощей свежих, несмотря на то что колония находилась в Восточном Казахстане.

- Вернёмся к альтернативным методам наказания. Есть такая история, наверняка вы её знаете, она потрясла очень многих в нашем обществе. Экс-председатель агентства по регулированию естественных монополий Мурат Оспанов был задержан в июле 2014, позже он был арестован по обвинению в получении взятки в размере 300 000 долларов. В феврале 2015 года суд признал Оспанова виновным в покушении на получение взятки и приговорил его к штрафу в 1 млрд 10 млн 60 тысяч тенге с конфискацией имущества. Исходя из принципа справедливости и соразмерности наказания, учитывая смягчающие обстоятельства, суд счёл возможным такой штраф в размере 30-кратной суммы взятки наложить, и, что самое интересное, Оспанов выплатил этот штраф. Ваши комментарии к этой истории…

- Боюсь, что мы всё больше и больше вторгаемся в сферу, где нет нормальной системы правосудия, входим в режим правосудия для богатых

- Такое есть понятие «правосудие для богатых»? Поясните, пожалуйста, суть…

- Что такое «правосудие для богатых»? Это когда вы можете «развести любую проблему». По сути был целый ряд таких скандальных информаций, о таких же ДТП, как у нас с Тохниязом Кучуковым, за совершение которых никто никакой ответственности вообще не нёс, потому что применялась существовавшая тогда статья закона, в которой было написано, что причинитель вреда может примириться с потерпевшим путём выплаты согласованного штрафа и получения от потерпевшей стороны прощения. И люди платили, договаривались и просто платили. Между тем, в нашей колонии сидел 72-летний пожилой человек, виновник такого же ДТП, который не нашёл ещё одну тысячу долларов. Две тысячи собрал, а третью не нашёл. Его посадили на два года, таким образом, это правосудие приобретает признаки правосудия для богатых. И в коррупционных делах: можешь заплатить – заменят взятку штрафом в 30-кратном размере… Ну, видимо, у Оспанова конфисковали не всё, что-то осталось, чтобы заплатить за свободу.

Единственное, на что я хотел бы ещё раз обратить внимание. Есть в мировом правозащитном словаре хорошая формула: «Уровень соблюдения прав человека в той или иной стране определяется по тому, насколько защищены права граждан, отбывающих срок в тюрьмах». Общество должно хорошо помнить истину о том, что «от сумы и тюрьмы не зарекайся». Если ты хочешь жить в нормальной стране с нормальной системой, то в ней в тюрьме должны, во-первых, сидеть те, кто действительно этого заслуживает, и во-вторых, в заключении должны быть обеспечены нормальные условия для человеческой, а не скотской жизни. Потому что хуже, чем лишение свободы, ничего нет на свете. Само по себе это уже очень суровое наказание, и нельзя ещё отягощать его действиями или бездействием тюремщиков.

Но наше общество не лишение свободы считает наказанием, а плохие условия, создаваемые там, хамство и грубость надзирателей и так далее. Я уже не буду говорить о таких жутких вещах, как пытки, жестокое обращение с заключёнными. И я очень доволен, что одного из наших тюремщиков нам общими усилиями удалось всё-таки посадить. И он за пытки сел, и свой год отбыл. И я думаю, что это было и профилактическим примером для остальных, потому что потом до конца нашего срока, в принципе особых избиений у нас в зоне не было. Я думаю, что это тоже один из хороших показателей. Надо бороться за то, чтобы и во всех зонах тоже соблюдался закон, и там тоже были нормальные условия. Тогда только мы можем рассчитывать на то, что будем оттуда получать не озлобленных людей, которые будут уменьшать нашу безопасность, потому что они будут заниматься тем, что мы зовем рецидивом, а будем получать нормальных людей и снижать этот уровень опасности, который мы хотим, хотели бы снизить.

- Когда вы говорили о том, как колонию-поселение перенесли специально для вас, как вы правозащитник там занимались своей деятельностью, то возникает ощущение такое, что вы каким-то образом патриотичность свою так проявляете. Любой другой на вашем месте воспользовался бы своей возможностью и уже бы давно уехал политическим беженцем в любую цивилизованную страну, где ему было бы, ну, скажем так, комфортно. Но вы здесь, вы остаётесь здесь, как вы это объясняете?

- Во-первых, это моя Родина. Мне не очень понятно, почему я должен уезжать? В одном интервью я как-то привёл замечательное выражение Жванецкого, который сказал, что когда его спрашивают «вы не собираетесь уезжать?», он отвечает: «Я сел тут и посчитал: их вообще-то гораздо меньше – пусть они уезжают». Я исхожу из того же самого, я тоскую по Алматы – это мой родной город. Я здесь родился, вырос, в центре Алматы. Я тоскую уже через неделю или две после отсутствия в моём городе. Это моя страна, и мне не очень понятно: почему я должен уезжать. И кроме того, я не привык сдаваться. Я всё-таки верю, я в этом смысле оптимист: всё равно крот истории роет незаметно, но он роет, и он дороет куда надо, хотелось бы, чтобы ещё при нашей жизни. Но этому надо помогать.

– И в заключение – пять вопросов в режиме блиц.

 

 

Вопрос первый. Можно ли поставить знак равенства между понятиями «честь человека» и «свобода совести»?

- Думаю, что нет. Свобода совести – это свобода мыслить, думать, выбирать свое мировоззрение. А честь человека – это его самооценка, это его представление о собственных качествах, о его характеристиках, он их сам выбирает, сам блюдёт, сам оценивает и сам границы определяет.

- Вопрос второй. Большинство людей ищет счастье полжизни, а может быть, даже и всю жизнь, и не находят его. С пьедестала высоты прожитых лет и согласно той самой поговорке «От тюрьмы и сумы не зарекайся» назовите, пожалуйста, пять причин для счастья по принципу «здесь и сейчас».

- Первая причина. Просто жизнь, то что ты живёшь – само по себе основание для счастья. Что ты свободен – ещё один момент как основание для счастья, но это можно ощутить, только когда есть с чем сравнивать, когда ты знаешь, что такое несвобода, тогда ты больше ценишь свободу. Возможность – ещё один момент счастья, для меня это, естественно, индивидуально: это возможность действовать по собственному разумению, думать как ты хочешь, читать то, что ты хочешь, делать то, что ты хочешь, то есть свобода ещё и в поступках, не просто физическая. Ты не изолирован. И пятая – наличие увлечений, у меня есть такое основание для счастья, у меня есть два хобби: это футбол, это рыбалка. И вот, если у меня есть возможность то или другое реализовать – попинать мяч и порыбачить – я счастлив.

- Третий вопрос. На ваш мужской взгляд: чего не хватает женщинам для счастья?

- Я думаю, что опять же очень индивидуально: разным женщинам разного не хватает. У кого-то счастье – как у Эллочки-людоедки, а у кого-то – значительно больше. Я думаю, что понимания больше всего, мужского понимания. То есть самое тяжёлое – это понимание женщин, боюсь, что это для мужчин непосильная задача, но стремиться к этому надо, а женщинам – только этого можно пожелать.

- Четвёртый вопрос. Ваш основной принцип жизни?

- Основной принцип жизни, который бы я назвал, таков: это всё-таки идеал, к которому ты стремишься, его не всегда и не во всём получается достичь, но основной принцип жизни – жить по совести, делать что должно – и будь что будет. И исправлять ошибки – признавать их и исправлять. Не ощущать себя, так сказать, носителем истины в последней инстанции. Ошибки делают все, но умение их признавать и исправлять – вот это один из принципов, которых я пытаюсь придерживаться. Хотя ещё раз скажу, что это в идеале, потому что всегда и во всём это не получается ни у кого.

- И пятый, традиционный вопрос. К примеру, вы оказались на приеме у Президента, и у вас есть минута на обращение к нему. Что бы вы сказали, со слов «Уважаемый господин Президент…»

– Уважаемый господин Президент! Человечество развивается по определённым законам, эти законы никому ещё не удалось отменить, поменять. Есть определённые тенденции, тренды. Очень хотелось бы, чтобы для господина Президента все люди, которые в этой стране живут – и те, кто его поддерживает, и те, кто его не поддерживает – были абсолютно одинаковыми гражданами, одинаково нацеленными на добро для своей страны. И пытающимися вот эти мировые тренды в своей собственной стране реализовать. Вот это называется нормальным словом «патриотизм». Вот этого, наверное, хотел бы ему пожелать: понимания этого очень важного тезиса. Только такая позиция позволяет стране быть нормальной, развитой в 21 веке. Всё остальное, к сожалению, иллюзии.

 

Интервью опубликовано на сайте  informburo.kz

126

Отказ от дальнейшего девальвирования тенге – путь к возвращению страны на траекторию роста

Интервью с Тимуром Турловым, основателем и генеральным директором компании Freedom Finance

Сегодня у нас разговор совсем не лёгкий, можно даже сказать, очень тяжёлый разговор – про курс тенге и про то, какие перспективы ждут нас в связи с этим. В гости я пригласила Тимура Турлова – основателя и генерального директора компании Freedom Finance.

Визитка гостя


 

Тимур Русланович Турлов

Окончил Российский государственный технологический университет им. Циолковского, имеет квалификационный аттестат ФСФР 1.0.

Более 10 лет работает в сфере международных инвестиций, эксперт по фондовому рынку США, специализируется в сферах портфельного управления активами и разработки опционных стратегий с ограниченным риском.

Работал на фондовых рынках США, России и Казахстана, торговал на Лондонской фондовой бирже.

Ведёт семинары по актуальным инвестиционным идеям, автор образовательных программ, учебных пособий и информационного проекта Aboutoptions.ru. До создания собственной компании руководил направлениями международных рынков в ИК «Ютрейд» и «Неттрэйдер», управлял деньгами «Ингосстрах-Инвестиции», World Capital Investments (США).


 

 

- Есть ли некое реальное дно падения тенге, о котором так много говорят и так много спорят и переживают? 

На самом деле курс тенге влияет на очень большое количество факторов. И когда Национальный банк принимает те или иные решения, каким-то образом влияющие на то, что происходит на валютном рынке, он пытается найти некий баланс между интересами частного и государственного сектора. Между ситуациями, которые складываются в бюджете и в банковской системе.

Безусловно, текущее падение тенге во многом повторило падение цен на нефть, пускай и со значительным запозданием. Несмотря на то что сама политика регулирования валютного рынка достаточно часто менялась последние два года, в целом мы повторили российские сценарии.

Сейчас, хоть и с некоей задержкой, мы понимаем, что в данный момент падение курса тенге позволяет Правительству некоторым образом сбалансировать доходную часть бюджета. Так как, несмотря на то что нефть стала стоить дешевле в долларах, в тенге она стала стоить дороже. За счёт того, что тенге сам очень сильно подешевел к доллару.

- Это позитивные новости?

- Это позитивно для Правительства в том плане, что дефицит бюджета будет не столь огромным, каким он бы мог бы стать при курсе, например,185 тенге. И безусловно, многие из сырьевых компаний могут продолжать работать и исправно платить налоги. В противном случае, если бы мы остались при старом курсе, большинство компаний потеряло бы две трети своей выручки. А расходы остались бы на старом уровне, что для них неприемлемо.

- Из возможных рисков и угроз властью названы ещё предполагаемое сокращение производства в стране, потеря рабочих мест, опасение «сжечь валюту – все наши резервы», которые есть в Национальном фонде… При таком раскладе стоит ли действительно проводить валютные интервенции, тем самым поддерживая курс тенге, как это делал прежний глава Нацбанка?

- Но вот, знаете ли, мне кажется, среди всего комплекта опасений, которые сейчас мы вместе назвали, наименее страшное – это потерять валютные резервы. Дело в том, что всегда надо искать баланс между интересами частного сектора, предпринимателей, работников, и потребностями бюджета. А для экспортёров сейчас сложилась такая ситуация, что чем дешевле курс, тем лучше для работников, занятых на экспорто-ориентированных производствах.

Казахстан накопил в два раза больше резервов на душу населения в процентах ВВП, чем та же Россия. И у Казахстана нет никаких проблем, и нет даже пока на обозримом горизонте каких-то серьёзных предпосылок к тому, чтобы потерять все свои резервы из-за валютных интервенций.

- А каковы личные валютные сбережения казахстанцев?

- Собственно, доля казахстанцев в структуре валютных запасов страны в какой-то степени с точностью до наоборот отражает ситуацию в России.

К примеру, по Алматы порядка 82-83% депозитов – это сбережения в иностранной валюте в банках второго уровня. Я сейчас не вспомню точную цифру в абсолютном выражении, но если мы сравним с Россией, то в России порядка 80% от всех депозитов – в национальной валюте. Остальное – это иностранная валюта. А у нас наоборот. Это на самом деле достаточно страшно для банковской системы, это на неё оказывает гораздо более сильное давление.

Между тем, казахстанцы гораздо меньше потеряли сбережений от девальвации, особенно в долларовом эквиваленте, нежели россияне. Но и получили в итоге такую очень странную ситуацию, когда, по сути говоря, самыми уязвимыми для девальвации становятся как раз те, кто сбережений не имеет.

Доходы тенговые остались на прежнем уровне, и если у тебя нет никаких сбережений в твёрдой валюте, то твои реальные расходы просто сокращаются под давлением инфляции. А средний класс, 82% представителей которого имели какие-то сбережения в иностранной валюте, фактически именно средний класс и корпорации выказали недоверие национальной валюте. Причём выказывали это недоверие на протяжении двух последних лет.

И более того, фактически один Национальный банк был единственным игроком на рынке, кто продолжал поддерживать тенге, и продавал иностранную валюту из резерва.

Все же остальные её только покупали, то есть почти все экономические агенты играли против Нацбанка, очень долго играли на то, что тенге должен ослабнуть. И доигрались…

В конце концов, к этому ещё добавилось и осознание, что дефицит возникает, большой перекос  в импорте… Дисбаланс возник даже не из-за того, что в России всё стало сильно дешевле. Потому что ситуация в России тоже не самая типичная  с точки зрения законов мирового рынка. То есть там  российский рубль пострадал почти также, как и тенге, но в России немножечко более сложная ситуация с государственными финансами, несмотря на то что  там много экспертов говорит о большей диверсифицированности российской экономики по сравнению с нашей. Это, в общем-то, правда, хотя уровень её диверсифицированности и не принципиален, далеко не в разы выше, а лишь на несколько десятков процентов.

- То есть она всё же не столь импортозависима, как наша экономика

- Она почти также импортозависима, но эта зависимость несколько меньше. Не надо считать, что они там в два раза меньше зависят от импорта, чем Казахстан. Они  тоже очень сильно зависят, но на 25% меньше по сравнению с Казахстаном. Эта разница не радикальна.

Но у Казахстана есть свои сильные стороны сейчас. К примеру, у нашего государства достаточно маленькие оборонные расходы. Казахстан тратит на армию на уровне Европы –  порядка 1,5% ВВП. В России же на  оборону тратят 5%, то есть никто даже из Европейских стран тратить на оборону столько, сколько Россия, сейчас себе не позволяет.

Кроме того, что у России эти расходы больше, у нее ещё и выше соцобязательства в бюджете, чем у Казахстана. При том у нас по-прежнему открыт внешний рынок заимствований, и Казахстан, в отличие от России, не испытывает никакого существенного бегства капитала.

Поэтому общие условия в Казахстане лучше, чем в России, и говорить о том, что курс валюты в Казахстане должен пережить столь же масштабную девальвацию, как и в России, – это тоже отнюдь не бесспорный тезис.

– Приведу цитату из интервью Данияра Акишева российскому телеканалу:  «Все знают, что может быть ситуация, когда цены на нефть очень сильно упадут. Но самое главное: никто не знает, что должен делать в такой конкретной ситуации регулятор. А ведь для этого и нужно стресс-тестирование». Так он сказал. И что, под стресс-тестированием надо понимать позицию невмешательства в регулирование курса тенге?

- Под стресс-тестированием нужно понимать как раз некую попытку спрогнозировать: как будет выглядеть ситуации в экономике, как будет выглядеть инфляция, как будут выглядеть балансы банков, как будут выглядеть резервы страны в том случае, если внешние условия продолжат ухудшаться. То есть стресс-эксперты просто пытаются смоделировать те или иные ситуации, проставляя в моделях разные цены на нефть К примеру, что будет при цене на нефть 30 долларов за баррель. А при 20 долларах? Или при 40?

 

 

- При этом они не делает интервенций, так как это было при Келимбетове

- Действительно, Нацбанк при Акишеве выступил с фактически ещё более мягкой политикой невмешательства в курс тенге.

На самом деле сейчас главная проблема тенге заключается в том, что он фактически перестал играть роль валютосберегающего резерва.

Это при ситуации, когда практически вся капитализация частного сектора сидит в долларах. То есть мы только тратим в тенге, он  по-прежнему для нас только валюта расчётов по всей Республике. Но даже и этот расчёт уже становится всё сложнее и сложнее осуществлять. И именно из-за дефицита тенге на межбанковском рынке. Даже самим банкам  становится тяжело рассчитываться друг с другом.

- Насколько серьёзной проблемой является то, что тенге перестал быть валютой сбережений?

- Для этого  надо вернуться к пониманию, зачем государству вообще нужна национальная валюта? Мне кажется, абсолютно все знают, что одним из главных элементом независимости для любой страны является наличие у неё возможности влиять на внутреннюю и внешнюю монетарную политику, выпуская свои деньги и регулируя денежное обращение.

Если твоей валюте  не доверяют, если ты не можешь создавать сбережения в своей национальной валюте, ты не в состоянии делать инвестиции в национальной валюте – ты становишься заложником монетарной политики какого-то третьего государства. В конкретном случае мы становимся заложниками монетарной политики Соединенных Штатов, используя американский доллар для всех этих расчётов.

Конечно, в Америке действительно очень стабильная экономика, это высокоразвитая экономически страна, она завоевала мировое признание и заслужила превосходную репутацию за несколько столетий. Но американские рецепты управления экономикой не могут применяться в Казахстане: мы сильно отличаемся от Штатов.

Гораздо проще регулировать свою финансовую сферу, когда твоей национальной валютой массово пользуются на внутреннем рынке страны, а также в той или иной мере используют её и для внешних расчётов. Когда же ею не пользуются, мы фактически начинаем терять возможность оказывать влияние не только на внешние, но даже и на внутренние экономические процессы.

Мы просто утрачиваем один из важнейших рычагов управления экономикой и контроля над ней.

- По некоторым данным, возможно, вы меня поправите, полная денежная масса в тенге составляет сегодня 8,5 триллионов. Сколько нужно долларов чтобы выкупить всю её у населения?

- Ну 8,5 триллионов нужно поделить на текущий курс тенге, скажем 360, и получим ту сумму. Это будет порядка 25 миллиардов долларов.

- Назовите, пожалуйста, 5 шагов, которые бы вы предприняли  в нынешней ситуации для регулирования именно курса тенге…

- Нацбанк сейчас абсолютно контролирует ситуацию. И может при желании тем или иным образом добиться практически любого состояния валютного рынка. Сейчас же Нацбанк поддерживает те настроения, которые на рынке присутствуют на  данный момент, он никак не борется с бегством капиталов из тенге в доллар. Более того, в данный момент он даже косвенно поддерживает этот процесс определённым образом,

Но смысл в том, что девальвация может быть эффективна только до определённого уровня. То есть мы можем сознательно снижать  курс национальной валюты, помогать экономике, сокращать свои издержки. Но после определённого порога это просто становится неэффективной мерой.

Мне кажется, что Нацбанк уже достаточно близко подошёл сейчас к этому моменту. И даже если мы не ожидаем сейчас какого-то достаточно быстрого возврата цен на нефть, одно и то же действие Нацбанка может оказаться как полностью верным, так и полностью неверным – в зависимости от того прогноза, который мы имеем в конкретный момент. Однако в надёжности и в достоверности этого прогноза сейчас никто не может быть уверенным до конца.

Поэтому, в конечном счёте, эта политика ослабления тенге, наверное, всё-таки была верна прежде, и есть пока. Именно с точки зрения той конъюнктуры рынка нефти, что складывается сейчас. А цена на нефть всё падает. Она сейчас уже очень низка для многих сырьевых стран. Настолько, что её добыча по текущим ценам становится уже нерентабельной.

Но если мы не предполагаем какого-то быстрого отскока, наверно, в этой ситуации экономику правильно заставлять экономить. Один из аспектов этой проблемы – падение курса национальной валюты заставляет людей экономить самым естественным образом, просто снижая возможности тратить и покупать. Другое дело, что от девальвации в первую очередь страдают самые социально необеспеченные слои населения. Средний класс, имеющий сбережения в долларах, в какой-то степени даже нарастил свою покупательную способность сейчас.

То есть если в ресторан вы сейчас придёте, то цены там не сильно отличаются от докризисных. В общем маржа почти всех участников рынка сильно сжалась, и те, кто имеет валютные сбережения, могут теперь купить больше, чем они могли купить прежде. Больше машин, квартир, продуктов.

А вот те, у кого сбережений не было, а таких в Казахстане – миллионы, на самом деле вот они-то теперь реально могут купить продуктов, товаров и услуг объективно меньше, чем могли покупать ранее. И этот перенос стоимостных категорий – с одной стороны, снижение, а с другой, увеличение покупательной способности населения – какое-то время позволяет государству формировать более или менее сбалансированный бюджет в национальной валюте. Но есть, видимо, какая-то грань, на уровне которой так или иначе девальвация перестаёт быть целесообразной, и когда приходится балансировать бюджет не только путём сокращения расходов в реальном выражении, но и путём сокращения каких-то наименее важных статей этого бюджета.

Но здесь надо понимать, что каждое решение имеет свою цену. Оба решения плохи: сокращать реальные расходы – это уж точно нехорошо. Но говорят, что самый жестокий налог – это инфляция. Потому что она отбирает деньги абсолютно у всех. И у тех, кто работает, и у тех, кто не работает. И вот этот налог экономика переносит сложнее всего.

У нас сейчас идёт к тому уровню инфляция, когда мы не можем уже выбирать, какие статьи сокращать. Сокращаются все расходы, поэтому, я думаю, сейчас доходы государства уже не так сильно будут зависеть от текущей цены на нефть, а они, безусловно, очень низки. Но уверен, что девальвация не может быть бесконечной.

У Казахстана есть огромная финансовая подушка. Я просто убежден, из всего того, что раньше делало Правительство, оно вернётся к практике регулирования курса валюты и сейчас. Курс, скажем, стабилизируют на каком-то достаточно низком уровне, может быть это будет 360 или 400 тенге, если конъюнктура начнёт ухудшаться радикально.

Но я не думаю, что у нас есть основания какие-то апокалиптические прогнозы делать. Просто взвешивая социальные последствия девальвации, Правительство в очередной раз примет решение, что, видимо, перекладываться дальше на экономические рычаги уже будет слишком больно для всех. В то время, когда у нас есть возможность использовать накопленные резервы. Безусловно, делать вид, что мы имеем возможность жить также, как жили при 120 долларов за бочку, мы не можем себе позволить. Но при этом мы ведь эти резервы специально копили, чтобы использовать в такие сложные времена.

- Я правильно вас понимаю, ваше предложение в том, чтобы использовать резервный фонд для интервенций, для поддержания курса тенге?

- Я говорю в первую очередь о том, что нам нужно как минимум перестать стимулировать рынок Казахстана к дальнейшему ослаблению тенге и перестать использовать тенге в качестве единственного балансира бюджета.

Вместо этого нам нужно использовать резервы, либо наращивать наш госдолг, возможности для чего тоже открыты.

 

 

- Если сравнить действия Национального банка при Келимбетове и при Акишеве, что вам больше импонирует?

- Мне на самом деле больше всё-таки импонировала политика Келимбетова, как ни странно. Он во многом был последователен в своей политике. И мне нравилось, что он всё-таки ставил на первое место, даже когда мы перешли к политике  уже свободного плавания, когда было принято это политическое решение, интересы всей национальной экономики. В том числе и бизнеса, который сам о девальвации очень долго просил, а сейчас уже просит совершенно об обратном. Но дело не в этом.

Свободное курсообразование подразумевает всё-таки и некую свободу экономических агентов покупать доллар или продавать его, или иметь возможность  занимать в тенге,  привлекать тенге. Сейчас на самом деле ситуация достаточно сложна.  Именно в том плане, что, безусловно, все или большинство игроков по-прежнему скупают доллары. Несмотря даже на текущий уровень курса, который, на мой взгляд, да и по мнению многих казначеев, с которыми я общаюсь, делает игру против тенге уже практически очень рискованной.

И Нацбанк тоже сделал очень много, для того чтобы сделать эту игру более рискованной и менее выгодной. Нацбанк действительно борется со спекулянтами сейчас, которые пытаются играть на ослабление тенге. Он борется не только со спекулянтами, он борется вообще практически со всем финансовым сектором, потому что у нас не только курс плавает, у нас ещё и ставка плавает.

Российский Центральный банк всё-таки, несмотря на то что рубль тоже ушёл в свободное плавание и пережил сумасшедшую волатильность в России, а учётная ставка на своих максимумах составляла 17% (это как раз та ставка, которую  в Казахстане тоже ввёл Келимбетов, буквально за две недели до своей отставки), создавал условия, чтобы под 17% рубль можно было занять всегда. Для банков это очень важно, потому что в тот момент, когда  национальная  валюта слабеет, и когда население и клиент-банк начинает «переворачиваться» в валюту, а у банков есть куча кредитов, которые выданы в национальной валюте, то банку нужно балансировать свои активы-обязательства. Они просто не имеют права этого не делать.

Они не могут иметь депозиты в долларах, а кредиты в тенге, иначе тогда сам банк порвёт финансовую систему этой валютной разницей. Потому что он не сможет вернуть вкладчикам деньги в той валюте, в которой они ему принесли. Поэтому банки вынуждены в этой ситуации, когда у тебя клиент переходит с тенге на доллар, найти где-то тенге под залог этого доллара. И как раз сейчас банки очень сильно страдают от того, что из-за действий клиентов, из-за того что корпорации, частный сектор «переворачиваются» в доллар, банки не могут выдержать структуру баланса, они вынуждены занимать тенге. Занимать очень дорого приходится, Нацбанк им не даёт эту подушку ликвидности.

- Каковы риски при этом?

- Здесь начинают уже возникать риски у самих банков. Это риски того, что банкам становится очень сложно выдавать клиентам тенге.

- Когда мы говорили ещё до начала интервью, о том, что Казахстан является богатой страной и враз обеднеть настолько, чтобы не поддерживать курса национальной валюты, не мог, то есть Казахстан по-прежнему зарабатывает, имеет хорошие резервы и зарабатывает в общем-то неплохие деньги, прокомментируйте, пожалуйста, вашу вот эту мысль…

 

 

– Как мне кажется, мы уже достаточно близко подошли к той точке, когда переносить полностью плохую внешнюю конъюнктуру на частный сектор через девальвацию уже, наверное, неэффективно. С точки зрения резервов, у Казахстана нет никакой проблемы иметь курс хоть 180, хоть 300 тенге.

Нацбанк может поменять все существующие сейчас на рынке тенге на доллары при практически любом курсе. У нас резервы – почти 90 млрд долларов. Если смотреть на суммарные резервы Нацбанка, вся тенговая масса – порядка 25 млрд, то есть резервная позиция избыточна. Другое дело, что этот год не последний для Казахстана, и сейчас, если доходы упали, Правительство пытается заставить всех сократить расходы побыстрее. Вот это главный вопрос – в этой скорости сокращения расходов.

На мой взгляд, мы уже выбрали основную целесообразность этой скорости. И если дальше продолжать девальвацию, мы просто можем прийти рано или поздно к полной потере доверия к национальной валюте.

Я не могу сейчас сказать, что Нацбанк себя ведёт совершенно неадекватно, в том случае, если действительно мы ставим на то, что конъюнктура останется плохой ещё очень долго.

Это относительно разумная политика. Другое дело, что это же государство достаточно долго изымало дополнительный доход у частного сектора. В том числе, в первую очередь у нефтяного сектора, и складывала их в резервы. И несколько лет государство имело очень большой доход в резервном фонде.

Сейчас по сути говоря, видимо неизбежно приходит время, когда государству придётся доставать деньги из резерва, для того чтобы сгладить этот процесс.

Я думаю, что у Казахстана есть гораздо больше шансов, чем у России, помочь поддержать теперь свой частный сектор и сделать девальвацию не столь болезненной, какой она могла бы быть.

Для того чтобы и далее уравновешивать экономику, нужно использовать другие инструменты. А вот этот инструмент – девальвация, он себя практически изжил. Сейчас в интересах Казахстана, на мой взгляд, выгоден гораздо более стабильный тенге. Тенге, который будет у банков, тенге, который банки смогут выдавать в виде кредитов бизнесу, для того чтобы этот бизнес сейчас не сокращал производство, вследствие того, что у него нет оборотных средств.

Я абсолютно убеждён в адекватности тех людей, которые сейчас принимают решения по монетарной политике. Они действительно профессионалы и понимают что делают. Но суть в том, я сейчас склонен считать, что они уже очень скоро будут вынуждены при необходимости вмешаться, для того чтобы замедлить дальнейшую девальвацию тенге. Они прекрасно понимают все социальные последствия нынешней ситуации. Их окно возможности влияния на экономику через снижение валютного курса практически закрылось уже.

Я думаю, что всё-таки курс валюты будет стабилизирован, и экономика получит тот тенге, в котором сейчас сильно нуждается, для того чтобы мы всё-таки пережили этот сложный период и не получили какого-то радикального экономического спада, а вернулись на траекторию роста.

интервью опубликовано на сайте informburo.kz

92

На что имеют право наши дети?

В Казахстане за двадцать четыре года независимости так и не появился Уполномоченный по правам ребенка.

И неспроста теперь возникает вопрос о создании такого института по защите детства. Ведь за двадцать четыре года выросло не одно поколение, и за это время с детьми чего только не происходило. Это и трагической история  заражения детей гепатитом С, и смертоносные детские драмы вокруг ЕНТ, и подростковый суицид. Не по-детски тяжела эта тематика – защита детских прав, а наши дети сегодня – самая беззащитная часть населения страны. Взрослые как бы прописали в законах всё что надо: дети имеют право на семью, образование, медицинское обслуживание и даже… на алименты. Это в случае развода родителей. Но подрастая дети осваивают практические уроки жизни и понимают, что между установленными законами и реальным их наполнением есть большая разница. Сегодня в гостях у нас человек, который занимается защитой прав детей и женщин – Марианна Гурина, президент общественного фонда «Улагаты Жануя». Марианна Гурина – известный общественный деятель и журналист.

– Марианна, вы являетесь президентом общественного фонда «Улагаты Жануя», что в переводе означает «благополучная семья». Между тем благополучие в семье связано прежде всего с тем, какое место отводится в ней детям. И существуют  серьёзные вопросы, касающиеся защиты их прав.  Взаимоотношения с родителями, учителями и сверстниками в школе, проблемы, связанные с ЕНТ, и те же к примеру, вопросы о выплате алиментов на содержание детей… С чего мы начнём?

– Давайте как на душу ляжет. Вообще всё это темы, которые очень волнуют меня, и не только меня, а всех нормальных людей, и для каждого человека они по-своему важны и индивидуальны. Мы с 2008 года начали защищать правовые интересы женщин и детей, заражённых гепатитом С. И эта работа ещё продолжается, потому что дети по-прежнему заражаются этой смертельно опасной болезнью. Они умирают.

Очень сложна и трагична эта работа… Вспоминая этих несчастных мам, которые осмелились пойти против государства, для того чтобы заявить, что их дети, придя в больницу с одним диагнозом, вышли из неё ещё и заражёнными гепатитом С. Этот вирус, который ещё называют «ласковым убийцей», в конечном итоге приводит к тому, что дети со слабой иммунной системой умирают от рака печени. И многих детей мы уже похоронили. Да мы хоронили малых деток, одновременно вытаскивая из могилы их матерей… И вот тогда, наверное, я дала себе слово, что никогда не отступлюсь, что буду продолжать воевать за счастье и благополучие тех малышей, что ещё живы, за судьбы их безутешных матерей…

– Вы… плачете?

 

 

– Я не в силах сдержаться… С этой темы, наверное, не надо было начинать. Потому что она на самом деле ещё очень больная… Две недели тому назад мы похоронили одного мальчика. А до этого, где-то за месяц, его мама попросила меня найти денег, для того чтобы отметить малышу праздник.

Она сказала: мой Айбек в тяжелом состоянии, но ведь и у него должен быть праздник. Вы понимаете, как трагична такая ситуация. Часто у больного ребёнка за всю его коротенькую жизнь никогда не было какого-то большого праздника, к нему не приходили гости, у него не будет свадьбы, у него не будет дня рождения, он не пойдет в школу… Его уже завтра, может быть, не станет…

«А я хочу, чтобы о нём осталась память у добрых людей, и чтобы в нём перед уходом жила память о добрых людях», – так сквозь слёзы говорила одна несчастная мама. Тогда мы собрали деньги. И это было непросто, потому что это ведь не на лекарства, не на операцию средства. А просто на праздник – может быть, первый и последний праздник в жизни больного малыша. Но нам помогли люди, которые отправили эти деньги туда, в Актобе. И состоялся праздник, чудесный праздник, на котором этот ребёнок веселился и радовался, на котором были шары, были клоуны… И были его друзья!

А потом он умер. Совсем через непродолжительное время малыш умер, и я подумала: я просто знаю, что мы, взрослые, должны сделать всё возможное, чтобы каждый ребёнок обязательно, хотя бы время от времени, пребывал в состоянии  вселенского счастья и в атмосфере всеобщей человеческой любви. Помните этот лозунг советских времён: «За детство счастливое наше – спасибо родная страна!». Раньше везде висели такие плакаты. Это, конечно, не означает, что абсолютно каждый ребёнок тех времен всегда был  счастлив. Но тогда существовала надёжная система защиты прав и интересов детворы в любых  мыслимых ситуациях.

Я думаю, нужно сделать всё возможное, чтобы эти плакаты вновь повсеместно появились в нашей стране. А за ними последовало соответствующее наполнение этого лозунга. Потому что всё, что ни делается сейчас, увы, идёт против этой системы. И в отношении детворы, заразившейся гепатитом в государственных больницах, более приемлемо иное звучание этого лозунга: «За наше несчастное детство…»

И мне всё время кажется, что детство у детей настолько сейчас стало трудным, что мне порой хочется их обнять, прижать к себе и сказать: «Родной мой, тебе так тяжело, но скоро ты вырастешь, всё поймешь, кого-то оправдаешь, кого-то простишь. Но, главное, ты живёшь на этой земле, и всё остальное будет в твоей жизни хорошо, мы постараемся, мы сделаем это»…

Между тем вопрос с заражением детей гепатитом ещё открыт. Был суд, и на суде мамам, чьи дети были заражены, предъявили иск на возмещение морального ущерба тем учреждениям, в которых детвору заразили! Представляете, на возмещение ущерба до 300 тысяч тенге. А ведь каждая из этих мам живёт, вернее, существует на 19 000 тенге.

И это последнее, что смогла сделать страна, чиновники министерства здравоохранения, для того чтобы матери никогда больше не посмели открывать рот в защиту своих детей.

– Какое решение принял суд?

– Возмещение ущерба истцам – представителям государства. Потом мы докладывали об этом в ООН на соответствующем заседании.

Мы говорили в кейсе о защите прав детей, что не выполняются эти обязательства. Пока страна молчит.

Последние события, которые произошли в этом деле: некто из специалистов проговорился о том, как заражается наша кровь, и почему происходит заражение, там всё было научно обосновано и высказано.

– Значит ли решение суда, что действительно это была неправда, и поэтому истцам должны возместить ущерб?

- Что касается судов, это же странная история… Когда видят, что дети заражены – это не оспаривается. Когда перед ними все документы, доказывающие, что дети пришли в больницу не заражёнными – это тоже не оспаривается. Но решение выносится такое, что государственное учреждение здесь вообще ни при чём. Хотя общеизвестно, что гепатит C передаётся только через кровь.

И тогда в суде начинают говорить, что ребёнок мог заразиться в песочнице, играя с другим, больным ребёнком или его водили к зубному врачу или там косметологу, хотя у этих наших деток ещё и зубов-то нет. И мы не могли их никуда отводить.

– Та компенсация, которую присудили выплатить истцам, это действительно впечатляющая сумма. И вы говорите, что это сделано, чтобы «закрыть рот» этим женщинам, которые хотели защитить права своих детей… И правильно ли я понимаю, что речь идёт о том, что в этом спорном моменте государство защищает себя, для того чтобы показать, что на самом-то деле всё нормально в той казённой больнице?

– Конечно, государство защищает всегда себя. И эти триста тысяч тенге, которые обязаны выплатить мамы, на самом деле мы не выплачивали, потому что им не с чего платить. Вот одна мама из города Актобе звонит и говорит о том, что её просят прийти в прокуратуру и требуют, чтобы она заплатила эти деньги.

«Где же я их возьму? – говорит она. – Ведь я не могу работать, я целый день ухаживаю за тяжело больным ребенком! У меня просто нет такой возможности».

И я ей сказала, пусть вам пришлют этот документ из прокуратуры. И тогда мы его обнародуем и начнём всем миром собирать деньги, для того чтобы покрыть ущерб, причинённый больным ребёнком, заражённым в нашей стране гепатитом, государственному учреждению, которое отказывается признать свою вину в этом заражении.

И я думаю, что если они разумные люди – эти, в прокуратуре – они просто не станут поднимать этот шум ещё раз.

Если же они его поднимут, то тогда будет новая борьба, уже с озвучиванием того кошмара, о котором я вам сейчас рассказала.

– На самом деле это и впрямь кошмар… Однако в связи с тем, что это всё-таки был судебный процесс, и суд принял решение, что не всё так плохо в больнице, и дети там не могли заразиться, а истцы не согласились с этим мнением – это спорный, конечно, момент. И он до сих пор остался открытым?

– Я не знаю, о чём тут спорить. Суды продолжались с 2009 по 2013 годы…

– Сейчас как обстоят дела?

– Процесс заражения продолжается.

– Что, к вам обращались с такими случаями?

– Люди, которые обращаются, они говорят о лейкозе, о заражении детей в больницах, и, как о норме, о том, что они заражены гепатитом С.

– И как им это объясняют, особенно мамам, которые далеки вообще от медицины?

Им объясняют, что это нормально: если ребенок заражён лейкозом, то он обязательно должен быть заражён гепатитом С.

– Права детей – насколько у нас тема нераскрытая… Кто у нас занимается на официальном уровне правами детей? У нас ведь принята Конвенция о защите прав детей…

– Как хорошо, что вы тут о конвенции сказали, о защите прав детей. Она подписана, у нас есть Комитет по защите прав детей. Но эта организация подчиняется Министерству образования, и на самом деле, вы понимаете, что когда поднимается какая-то проблема, связана ли она со здравоохранением или с образованием, или с усыновлением, органы опеки ведь тоже относятся к Комитету по защите прав детей, комитет не может идти против каких-то действий и решений организации, которая его финансирует.

Это государственная организация, у нас большая проблема, что нет организации независимой, как, например, Уполномоченный по правам детей в России. Орган, филиалы которого существуют во всех областях и во всех частях страны, и те организации, которые обязаны прислушаться и принять какие-то определенные решения для улучшения ситуации. Но у нас нет уполномоченных по правам ребенка в стране, а комитет совсем не справляется со своими обязанностями. Я хотела сказать, что даже докладывая по теме исполнения конвенции на международном форуме, они говорят о том, что у нас в стране вообще всё здорово и хорошо с защитой прав детей.

Например, в каждом городе есть автобус, который возит детей в школу, и порой, когда слушаешь их отчёты, то кажется, единственное чего я хочу – это жить в стране, где есть автобус, который возит детей в школу, в государственную школу.

Право ребёнка на бесплатное питание

– Ваш фонд «Благополучная семья» занимается защитой прав детей.  Права детей ведь касаются, ну если это школьники, и школьного образования. То есть как школы у нас выстраивают отношения с детьми, с их родителями…

– Проблем на самом деле огромное множество. Лет восемь тому назад при акиме Тасмагамбетове нам удалось всё-таки добиться бесплатного питания детей.

И тогда мы очень были счастливы и радовались невероятно, что сначала первые классы, а потом вся начальная школа обедала бесплатно.

А в этом году, например, питание у детей забрали.

Я знаете, о чём вспомнила…  когда-то, ещё в 1958 году Мао Цзэдун с целью сбережения зерна выступил с лозунгом, что каждая семья должна собрать мешок воробьёв, крыс и принести в органы правительства. И тогда они получали какую-то определённую премию. После того как были убиты все воробьи, саранча съела весь урожай. После этого наступил голод, погибли люди.

Так вот, это и называется «гендерное бюджетирование». Вот равенство сторон, которое должно быть. Посмотрите, что происходит сейчас.

Если Президент сказал, что у каждого родителя найдутся деньги на булочку и кефир, то этой булочки и кефира, например, совершенно недостаточно, для того чтобы ребенок получал полноценное питание, сбалансированное, где будут необходимые витамины. Пусть это было 300 тенге, конечно этим сейчас не обойтись. Но тем не менее, я уверена, что в бюджете каждого города под словом «прочие» (расходы. – Ред.) существует какая-то определённая сумма, которая могла бы быть отдана детям.

Это вот один вопрос, который беспокоит. И я думаю, что мы будем об этом говорить, потому что за этим стоят наши дети.

Статистика утверждает, что из десяти детей, которые приходят в первый класс, только один хронически болен.  Но из десяти детей, которые заканчивают школу, только один здоров. Это статистика официальная. 

Получается, как с теми воробьями. Для того чтобы потом иметь здоровую нацию, мы должны думать сегодня не о сиюминутной экономии на детских обедах, а о том, чтобы наши детки были здоровы.

Есть и ещё одна очень серьёзная детская проблема: это необходимость создания эффективной системы  разрешения конфликтных ситуаций в школе.

– Каким образом это связано с защитой прав детей в школе?

– Хочу объяснить всем, что происходит у нас в системе образования. Главенствуют над всем рейтинги, и наш город дал обязательства, чтобы по рейтингам ЕНТ выйти на первое место. И младшие классы тоже обязаны участвовать в этой рейтинговой гонке, какой-нибудь конкретный 5 «Б», который должен стать первым в рейтинге, но ему это вдруг оказывается не под силу. Эти рейтинги стали нормой нашей школьной жизни, рулящей в ней всеми процессами.

– Вот цитата из вашего интервью «Сегодня мы поднимали актуальный вопрос, как сделать так, чтобы эти три буквы «Е», «Н», «Т» не были ругательными в нашем обиходе»… Так почему это ругательные три буквы?

– Они ругательные в семьях, потому что, знаете ли… когда бывший министр образования Жумагалиев сказал, что наша страна находится на последнем месте по уровню образования, то мне так хотелось добавить: зато на первом по количеству суицидов.

– По поводу суицидов, они всегда напрямую связаны именно с ЕНТ или это некое косвенное психологическое давление?

 

 

– Сейчас очень сложно, 70% наших детей живут с мамами, потому что браки распадаются. Живут в неполных семьях.

И это мамы, которые целыми днями на работе. Такая мама зачастую говорит своему ребёнку: пожалуйста, я очень доверяю тебе (причём это в лучшем случае), но если ты не будешь хорошо учиться, и мне придётся платить деньги за твоё дальнейшее образование, я не выдержу: я очень устала, и ты должен меня понять.

Это сначала как бы добрые слова, а потом идут недобрые: «Оторвись от этого компьютера! Ты будешь учиться или нет? Сколько я могу затрачивать на тебя усилий и денег? Я не хочу так больше жить! Ты кто такой, в конце концов?» В итоге школьные будни  становятся самым большим конфликтом в отношениях между родителями и детьми. В конечном итоге это заканчивается тем, что приходит этот этап – ЕНТ, и напряжение возрастает, а ещё за несколько лет до этого прекращается настоящее обучение детей, потому что в течение всего этого времени их просто муштруют, натаскивают на вопросы ЕНТ и зомбируют.

И на это время, когда они изучают фактически только четыре предмета, все остальные уходят в сторону. И у нас нет, например, глубоких знатоков химии, биологии, географии, математики, потому что это неинтересные темы. Потому что это не влияет на конечный результат тестового зомбирования.

Зато у нас есть экономисты. Потому что вот такая идёт муштра. И перед тем как дети уже готовятся пойти на ЕНТ, в школу вызывают родителей и говорят: ситуация с вашими детьми ужасна. И тем детям, которые учились на тройки, предлагают покинуть школу. Чтобы не повлияли на общешкольный результат тестирования. Потому что если рейтинги будут низкими, педагоги получат нагоняй и лишатся неких бонусов. И если ребёнок сам не хочет уйти, тогда директора школ даже говорят учителям: ставьте ему двойки, чтобы он сам ушёл.

Хорошо, подчистили всё, «неперспективные», с  точки зрения зомби от ЕНТ дети уходят из школы. Остальным говорят:  вы должны заплатить деньги, чтобы сдача была успешной. В прошлом году, например, это была сумма в 40 000 тенге.

По 40 000 тг с носа за то, чтобы при прохождении выпускников школы, сдавшей запрошенную сумму, через металлоискатели, эти детекторы были  отключены. И можно было спокойно пронести любые электронные шпаргалки.

Но там ещё бывают разбросаны фольга и презервативы, в которые дети всё-таки упаковывали свои телефоны. Потому что опасались, что металлоискатель не будет отключен.

Дети садятся и тут же берут телефоны в руки. Причём проверяющие, которые ходят мимо, не обращают на это внимания. И они начинают связываться со своими учителями или теми людьми, которые где-то специально проплачены, для того чтобы отвечать на эти вопросы ЕНТ. Учителя отвечают на эти вопросы – и ребёнок получает грант.

Но я верю в то, что не все школы платили эти деньги. Мне очень хочется в это верить, и поэтому я надеюсь, что в этой же аудитории сидели те дети, которые не заплатили деньги.

Но если такой ребёнок даже очень хорошо учился в школе, у него возможность обучаться бесплатно может быть вполне отобрана тем, кто очень активно участвовал в этой циничной акции по дачи взятки организаторам тестирования.

Я говорю обо всём этом не голословно, потому что у нас есть фотографии, которые взяты с сайтов, где мы чётко видим, как списывают дети на ЕНТ.

Вы скажете, что я просто сижу и критикую эту систему… А чтобы я сделала, чтобы изменить её? Я же тоже хочу, чтобы мои дети получили какие-то гранты, чтобы мои дети с меньшей психической напряжённостью сдавали эти экзамены.

Ну, почему же мы не сделаем так, как это происходит во всех цивилизованных странах. Скажем, отменить тестирование нельзя, это международный опыт. Но почему же мы не сделаем, к примеру, так…  Например, ученики сдали историю Казахстана в девятом классе. Давайте сразу проведём тестирование по этому предмету и закроем эту тему. И больше не будем к ней возвращаться: у нас остаётся три предмета.

И если я тогда не сдала вместе со всеми, я имею право за, допустим, три тысячи тенге пересдать, как TOEFL или IELTS. Наши дети могут спокойно прийти, записаться и пересдать.

И тогда бы не было напряжения. Тогда бы не было общешкольной оценки, не было бы рейтинговой гонки. Нам просто нужно убрать рейтинговые амбиции, чтобы вывести на первое место знания. Нам просто нужно правильно расставить приоритеты. Потому что детям это очень тяжело: то не те учебники, то педагоги недостаточно осведомлены в этом процессе. Так что самое главное – убрать эти рейтинги, и прерогативу оставить всё-таки за знаниями школьников.

Вот, например, Финляндия, чем она ещё богата кроме своих лесов? Она богата тем, какой процент выдающихся учёных поставляет миру эта страна. А у них в школах вообще нет оценок. Уровень знаний детей анализируется безоценочным путём.

– Для чего, как вы думаете, вообще создали в стране систему рейтингов?

– Я считаю, что это очень необдуманное действие, которое, увы, продолжается и сейчас. Пришёл новый аким, и он теперь рейтинги школ запустил.

Допустим, вот эта школа по рейтингам, по каким-то показателям лучше. Но он просто не подумал о том, что за этим словом «рейтинги» кроется то, что с этими детьми теперь будут делать, которых будут ломать, чтобы эти рейтинги были выше. Или это опять будет фальсификация, традиционная пыль в глаза.

На самом деле мне очень и очень хочется верить, что есть другие школы. И я слышу, что есть у нас в городе школы, в которых детям хорошо. И для них учёба радость и удовольствие, а не страшное, непосильное для детской психики напряжение ради чьих-то непонятных детям интересов, за которым  часто кроются ложь, фальсификации, корысть.

Но я знаю, что хоть их и можно по пальцам пересчитать, есть школы, где не собираются деньги, где детская психика не калечится ради показухи. Где все «трое в одной лодке»: родитель, учитель и ребёнок, и они вместе  плывут в будущее без лжи, без фальсификаций, без коррупции

– Вообще говоря, есть телефон доверия под номером 150, позвонив на который человек: родитель либо опекун ребенка может рассказать о том, что происходит в той или иной школе.

– Мы несколько акций проводили. Эти акции были от союза кризисных центров. Акции, которые касались поборов в школе.

Что тут важно отметить?  Звонков были сотни и десятки тысяч звонков со всего Казахстана. Когда нам говорили обо всех безобразиях в школах, называли их номера, фамилии директоров, классных руководителей, рассказывали, как это всё происходит, но не называли собственную фамилию. Потому что люди говорили: это коснётся моего ребёнка, я не могу его раскрывать.

И это понятно. Это же всё касается детей, это всё отражается на них, и именно поэтому люди боятся говорить правду. И это самое убедительное доказательство недоверия людей к власти, такой чёткий показатель. А ведь власть должна, просто обязана стремиться к тому, чтобы люди хотели и смели быть открытыми, и только тогда всем вместе можно решать какие-то серьёзные проблемы.

– О каких вообще поборах речь? Поборы, насколько мне известно, запрещены во всех школах.

 

 

– Да, запрещено официально. Если вы зайдёте в любую школу, там будет на стене написано, что в нашей школе поборы запрещены. Но на самом деле те  или иные подати с родителей взимаются практически во всех школах. Под тем или иным видом.

Дело в том, что родители не знают всей специфики финансирования школы. Что на ремонт школы выдается три миллиона тенге ежегодно от государства, что на прочие расходы выдаются два миллиона. И в них входит любая мелочь: от какой-нибудь тряпки или мела для доски до разовых стаканчиков для питья и содержимого этих самых стаканчиков…

Наше достаточно богатое государство выделяет хорошие деньги, для того чтобы наши дети в школах жили и учились без проблем.

И я думаю, что это просто плохие организаторы, которые всё-таки продолжают собирать эти деньги с родителей. И на самом деле это ни для кого не открытие, вы можете спросить любого человека, у которого ребенок школе, и он скажет вам: да, мы собираем, может, меньше, чем другие, но мы тоже собираем эти деньги.

На самом деле это отголоски прошлого времени. Я очень хорошо помню, когда мы сами призывали, чтобы деньги были собраны, когда в период 90-х, например, учителям было сложно, и детям было сложно. И когда покупалась какая-то мебель, которая разыгрывалась по тендерным поставкам, но на этой мебели невозможно было сидеть, рвались колготки.

Мы, родители, действительно тогда говорили: давайте, ребята, соберём деньги и купим нормальные стулья. И тогда собирались деньги, так было принято, и к этому привыкли.

– Тогда каков смысл объявления для оповещения родителей, что поборы запрещены, если они всё равно продолжаются? Или всё же школам на самом деле не хватает бюджетных средств?

– На самом деле денег-то хватает. Это просто был приказ управления образования, оно реабилитировалось в глазах общественности, и они сказали и доложили о том, что мы, дескать, всех предупредили. Когда придёт комиссия, она посмотрит, что в этой школе все предупреждены о запрете поборов. И теперь, если что-то всё же будет происходить, то это можно посчитать только инициативой родителей, которые самолично решили эти сборы осуществлять. Потому что на самом деле есть и перекосы. Например, висит объявление, что в нашей школе выпускные вечера проводиться не будут. Но это мой ребёнок, и для меня важно, чтобы этот выпускной был, и он запомнился. Пусть недорого, но с учётом тех детей, которые не могут сдать, например, эти деньги, собрать и сделать им какой-то замечательный, весёлый праздник. Но руководство сказало «нет». И потом, они же начинают следить, чтобы этот класс не пошёл в ресторан и чтобы там кто-то из педагогов не присутствовал. Может, пригласили кого-то из учителей, так могут и уволить этого учителя. То есть перегибов огромное количество.

– Школа – это огромная тема. Но вот ещё вопрос:  70% детей, обучающихся в школах, как  вы сказали, это дети из неполных семей…

– Около того, я не могу сказать точно, за какой год эти данные.

Алиментный фонд

– Так вот, вопрос про неполные семьи – про финансовую поддержку ребёнка со стороны родителя, который должен поддерживать его алиментами. Ваш фонд занимается ли этими вопросами?

 

 

– Мы говорили о том, что надо изменить законодательную базу. Например, если люди разводятся, и в семье есть ребёнок, то алименты уже однозначно чтобы были. Чтобы уже было бы продекларировано загодя: человек, который оставляет семью, обязан выплачивать алименты. Чтобы не надо было ждать специального судебного решения об оплате алиментов. Я думаю, что это должно быть естественно.

Мы добились, я думаю, от прокуратуры достаточно многого. Проведя такой мониторинг по телефону 150, мы поняли, что это не только безработные. И далеко не только бедные люди, среди неплательщиков немало граждан, занимающих очень высокие должности. Есть военные высших чинов, люди из прокуратуры, из министерств, которые не платят алименты.

И для всех людей, которые обращались к нам с жалобами, мы добились решения, чтобы была выплата алиментов постоянная. И все неплательщики оказались в состоянии платить алименты. Мы добились, что сейчас злостные неплательщики не могут выехать за рубеж, не погасив долга по алиментам.

Мы добиваемся также того, что во всех случаях, когда человек заявляет, что он не работает, надо трудоустраивать его на работу городского какого-то, бюджетного плана – например, чистить улицы, но чтобы этот вопрос был решён.

Однако большое количество нерадивых отцов у нас находится в тюрьмах. Там они не работают, и дети, чьи папы в заключении, не получают никаких средств от государства.

Но вот что самое важное на сегодня.

Мы говорили о необходимости создания государственного алиментного фонда. Потому что если бы такой фонд существовал, а чей-то папа, например, не может в данное время выплачивать алименты, то мама получала бы деньги от государственного фонда – по минимуму. А потом эти деньги возвращались бы отцом, после того как он начнёт зарабатывать.

Пять вопросов в режиме блиц

– Марианна, какое место в вашей жизни занимает религия?

– Первое, самое главное.

– Предположим, прошло 15 лет, и вы видите значительные изменения в системе образования. Какое это изменение произошло?

– К детям начали относиться как к детям. Как к любимым полноправным людям, как к будущему страны, наконец. И это изменение произошло.

– Третий вопрос. Чего вы больше всего боитесь в жизни?

– Одиночества

– Четвёртый вопрос. Чем отличается женская логика от мужской?

– Ну, я блондинка… Мне трудно об этом говорить. У нас – топографический кретинизм, у них – туннельное зрение. Нам друг друга не понять, потому что мы с разных планет.

– Пятый вопрос. Он традиционен для нашей рубрики «Блиц» и касается чисто теоретической ситуации. К примеру, вы попали на личную аудиенцию к Президенту. У вас есть ровно одна минута, чтобы к нему обратиться. Что бы вы ему сказали, начиная со слов «Уважаемый господин президент…»?

– Я бы сказала правду о том, что происходит в здравоохранении, в образовании с детьми с нашими. А потом будь что будет! Если подробнее, то вот так:

 

 

«Уважаемый господин Президент! Я бы хотела рассказать вам правду о том, как живут наши дети, семьи, о том, что у нас в стране закрыт факультет педиатрии. Наши дети очень нуждаются в специалистах в плане здравоохранения, наши дети нуждаются в специалистах в образовании, наши дети теряют счастливое будущее… И это объективная картина, которую вам боятся открыть те, кто находится рядом. И мне бы очень хотелось, чтобы вы посмотрели на всё другими глазами. Во имя будущего нашей страны…»

опубликовано на сайте informburo.kz 

139